Надо сказать, что куклы сопровождали меня всю мою жизнь, с самого рождения. Сначала это были огромные (почти метровые) марионетки,  делала их моя мама. Ох, как они были хороши! А как пахли! Я до сих пор отлично помню тот запах — те, кто бывал в театральных костюмерных, разбирал коробки со старыми костюмами и декорациями, меня поймут. Были куклы-перчатки — их тоже делала мама. Надел на руку — и кукла ожила. Вертит головой, открывает рот, лапками машет — для неизбалованого советского дитяти такая кукла — сплошной восторг. Любила я их всех безумно и часто забиралась в кладовку, где эти куклы хранились, перчатки — в старом чемодане, а  марионетки — в углу на гвоздях, и можно было, пробравшись в святая святых, уткнуться носом в платье Шахерезады (розовый фатин с блёстками и атлас) и долго так стоять.

Потом наступил период советских кукол, самых разных — от совсем мелких пластмассовых пупсиков (мне нравились те, у которых крутились руки и ноги) до здоровенных щекастых «Машенек», нарумяненных, толстоногих и пустоглазых, с негнущимися ресницами и синтетическими кудрями, превращавшимися через пару недель в замызганную мочалку, которую невозможно расчесать. Ещё у «Машенек» были белые резиновые тапочки, к которым я почему-то испытывала особенно тёплые чувства.

Когда мне было года три, мама купила здоровенного и совершенно не советского пупса. Он очень сильно отличался от моего зоопарка по всем параметрам. Голова, руки и ноги — мягкая резина, мордаха милейшая, глаза зелёные и осмысленные, реснички пушистые… А какие дивные полосатые ползунки были у него! В общем, я  влюбилась. Всей семьёй целый вечер решали, какое дать ему имя, пока я не заявила, что пупса зовут Димой и никак иначе. Дед почему-то ржал и предлагал назвать Калистратом. Когда мне было лет 6-7, Диму у меня украли во дворе. Одна из подружек. Мама, конечно, разбираться и искать пупса не стала, а я осталась «самавиновата» и «небросайгдепопало».

Лет в восемь я заболела куклами Барби. Очень сильно. Барби стала заветной мечтой, которой тогда так и не суждено было сбыться. Девяностые на дворе, семья у нас 4 человека: мама — педагог (и режиссёр театра кукол, ага), бабушка-пенсионерка, сестра-студентка и я-школьница. Денег нет,  возможностей нет, вообще ничего нет. Еду берём в долг до маминой зарплаты (а зарплату не платят по полгода). Продавцы, Нина и Надя, записывают наши долги в пухлую тетрадку (в этой тетрадке много таких, как мы), вздыхают, но продукты дают. Маму они называют уважительно «Платоновной» и не сомневаются, что отдаст.   Какие уж там Барби, живыми бы остаться.

Сестрица тем временем уже успела выйти замуж, бывала у нас редко, наездами, и приезжала всегда с каким-нибудь подарком для меня. Однажды таким подарком оказалась «Барби для бедных», куколка, сделанная «по образу и подобию», но совершенно не то.  Впрочем, у неё было хорошенькое личико, а  негнущиеся ноги с грубыми швами (швы через несколько лет полопались, кстати), пакетик вместо коробки и прочие мелочи меня мало волновали и не могли омрачить моего счастья. Пахла поддельная Барби тоже чудесно — духами «Сoco» (любопытно, где сестрица умудрилась разжиться этой драгоценностью?), тогда я, конечно, понятия не имела, как пахнут духи Шанель, но этот запах врезался в память так, что я смогла его узнать много лет спустя.

А потом я повзрослела и мне стало совсем не до кукол. Вернулась я к ним, когда мне уже перевалило за 20 — начались первые опыты с шарниркой (мне на результаты тех опытов сейчас даже смотреть стыдно), а ещё я купила себе двух Барби. Отыскала самых настоящих, из тех, которыми бредила, одна — 89 года выпуска, вторая — 94.